Сегодня в рубрике «Точка зрения» – комментарий первого вице-президента АПМО Михаила Толчеева

К числу положений, образующих нравственное основание частного права, принадлежит правило: тот, кто своим поведением породил в другом разумное доверие, не вправе впоследствии обмануть это доверие, ссылаясь на несовершенство документального оформления отношений или иные исключительно формальные обстоятельства. За этим правилом стоит представление о добросовестности, требование которой позволяет формальной норме быть этичной. Если адвокат своими действиями дал лицу, обратившемуся за юридической помощью, разумные основания полагать, что им приняты на себя соответствующие профессиональные обязательства, то недостатки оформления отношений или иные сугубо формальные мотивы не могут освободить его от этической ответственности перед доверителем.

Значение приведённого положения усиливается природой самих отношений. Связь адвоката и доверителя фидуциарна, то есть построена на доверии как на определяющем начале взаимоотношений. Адвокат несет ответственность за то доверие, которое он породил и гарантировал. И потому именно к нему, как к профессиональному участнику и заведомо более сильной стороне правоотношения, предъявляются повышенные требования касательно всякой двусмысленности, оставленной им в отношениях с доверителем. Представляется, что такие этические подходы, хотя и с определенными оговорками можно сравнивать с механизмом эстоппеля в правовом регулировании.

Понятие, о котором идёт речь, англо-саксонская традиция обозначает словом estoppel – от старофранцузского estoupail, «затычка», «то, чем закрывают отверстие». Смысл образа буквален: лицу «затыкают рот», лишая его возможности ссылаться на обстоятельство, противоречащее его же прежнему поведению. За этой правовой конструкцией стоит общее нравственное основание, выраженное ещё римской максимой venire contra factum proprium non licet – «не дозволяется идти против собственного предшествующего действия», а также правилом allegans contraria non est audiendus – «противоречащий сам себе да не будет выслушан».

Континентальная и, в частности, отечественная традиция достигает того же результата иным путём – через общий принцип добросовестности. Именно добросовестность (п. 3 ст. 1 ГК РФ) и прямой запрет извлекать преимущество из своего недобросовестного или незаконного поведения (п. 4 ст. 1 ГК РФ), подкреплённые запретом злоупотребления правом (ст. 10 ГК РФ), образуют то нормативное основание, на котором законодатель и судебная практика выработали собственные проявления эстоппеля. Их несколько, и они узнаваемы. Так, заявление о недействительности сделки не имеет правового значения, если ссылающееся на недействительность лицо действует недобросовестно, – в частности, если его поведение после заключения сделки давало основание другим лицам полагаться на её действительность (п. 5 ст. 166 ГК РФ); сторона, из поведения которой явствует воля сохранить силу сделки, не вправе оспаривать её по основанию, о котором она знала или должна была знать (абз. 4 п. 2 ст. 166 ГК РФ); наконец – и это положение ближе всего к рассматриваемому предмету – сторона, принявшая от другой стороны полное или частичное исполнение по договору либо иным образом подтвердившая его действие, не вправе требовать признания этого договора незаключённым, если такое требование с учётом конкретных обстоятельств противоречит принципу добросовестности (п. 3 ст. 432 ГК РФ). Сюда же примыкают правило о недопустимости оспаривания исполнявшегося договора недобросовестной стороной (п. 2 ст. 431.1 ГК РФ) и признание за конклюдентными действиями силы акцепта (п. 3 ст. 438 ГК РФ).

Общий знаменатель очевиден: закон через принцип добросовестности защищает разумное доверие, вызванное поведением стороны. Существо отношений ставится выше формы их фиксации всякий раз, когда ссылка на форму служит лишь тому, чтобы обмануть порождённое ожидание. Рассмотренная ниже дисциплинарная практика исходит из той же логики, отталкиваясь не от гражданского закона, а от природы профессионального долга.

Доверитель был вправе рассчитывать на то, что адвокат либо исполнит обязанность по судебному представительству, либо своевременно и определённо заявит о невозможности своего участия в деле без надлежащего оформления взаимоотношений, минимизировав возможные неблагоприятные процессуальные последствия для заявителя. Адвокат, приняв от доверителя доверенность и заявив удовлетворённое судом ходатайство о вступление в дело в качестве представителя до надлежащего оформления отношений с доверителем, не предпринял достаточных мер для исключения двусмысленности, дающей доверителю основания рассчитывать на помощь адвоката. Тем самым адвокат поставил доверителя в положение существенной неопределённости. При таких обстоятельствах действия адвоката С. не могут быть признаны честным, разумным, добросовестным и своевременным исполнением профессиональных обязанностей перед доверителем. (решение Совета АПМО № 10/25-12)

Фактические обстоятельства дела таковы: доверитель выдал адвокату нотариальную доверенность на представление её интересов в арбитражном суде. Адвокат заявил в суд ходатайство о своём участии в судебном заседании, которое было судом удовлетворено. Затем, так и не заключив соглашения об оказании юридической помощи, по собственной инициативе и без согласования с доверителем адвокат от участия в заседании уклонился. Соглашение в письменной форме между сторонами заключено не было. Именно на этом обстоятельстве строилась защитительная позиция адвоката в дисциплинарном производстве. При этом заявитель полагал, что финансовые отношения с адвокатом охватываются ранее заключенными соглашениями и полностью оплачены.

Совет, однако, не признал отсутствие подписанного соглашения обстоятельством, исключающим дисциплинарную ответственность. Отправной точкой послужил тезис о том, что «надлежащее исполнение адвокатом своих обязанностей перед доверителем предполагает не только исполнение предмета поручения, но и надлежащее оформление отношений с доверителем», и что, «поскольку адвокат является профессиональным участником и более сильной стороной правоотношений по оказанию юридической помощи», обязанность честно, разумно, добросовестно и своевременно исполнять профессиональные обязанности «распространяется не только на процесс оказания юридической помощи, но и на вопросы оформления отношений с доверителем». Отсюда следует ключевая позиция решения:

«Действия адвоката, дающие лицу, обратившемуся за юридической помощью, основания разумно полагаться на то, что адвокатом будет оказана необходимая правовая помощь, создают устойчивую правовую связь между адвокатом и доверителем даже при отсутствии формализации отношений в виде заключения соглашения об оказании юридической помощи».

Приведённая формулировка, по существу, воспроизводит конструкцию эстоппеля в её этико-профессиональном преломлении. Приняв доверенность и заявив удовлетворённое судом ходатайство, адвокат совершил именно те конклюдентные действия, которые давали доверителю разумное основание полагаться на его помощь. Совет прямо указал, что адвокат «не предпринял достаточных мер для исключения двусмысленности, дающей доверителю основания рассчитывать на помощь адвоката», и тем самым «поставил доверителя в положение существенной неопределённости». Следует оговориться: в данном случае мера ответственности оказалась мягкой, поскольку в этой части действия адвоката не повлекли серьезных последствий для доверителя. Однако такой подход не поколебал исходного вывода, ради которого решение и заслуживает внимания: недостаток оформления не устраняет ответственности адвоката за порождённое им ожидание.

Деятельность адвокатского образования построена адвокатом Т. таким образом, что позволяет вводить в заблуждение обращающееся за юридической помощью лицо относительно существенных условий её оказания. Под надписью «Адвокатский кабинет» содержится график приема с фамилиями как самого адвоката, так и частнопрактикующих юристов без обозначения их статуса. Заявитель была принята адвокатом и, после выяснения сути обращения, препровождена к юристу, который впоследствии неоднократно в присутствии доверителя сверял свои решения с мнением адвоката. При таких обстоятельствах даже при отсутствии письменного соглашения с адвокатом, доверитель вправе был разумно рассчитывать на получение помощи именно адвоката или под его контролем. Решении Совета № 14/25-15 от 18 сентября 2019 г.

 

Обстоятельства дела состояли в том, что помещение адвокатского кабинета использовалось для оказания юридических услуг лицами, не имевшими ни статуса адвоката, ни оформленной организационной связи с адвокатским образованием, тогда как доверитель, обращаясь за помощью, разумно полагала, что помощь будет оказана адвокатом либо под его непосредственным контролем. Квалификационная комиссия первоначально не усмотрела оснований для дисциплинарной ответственности, и лишь после того, как Совет направил дело на новое разбирательство для оценки организации адвокатом своего рабочего процесса на предмет введения заявителя в заблуждение, отношения сторон были оценены исходя не только исключительно из их документального оформления, а из обстановки и поведения участников в целом. Итоговый вывод дисциплинарных органов был таков:

«С точки зрения обратившегося за юридической помощью лица, совокупностью конклюдентных действий К. было заключено соглашение с адвокатом Т. и юристом Ч., полномочия которых явствовали из обстановки адвокатского кабинета».

Мотивировка сознательно опирается на цивилистический инструментарий: «полномочия, явствующие из обстановки», – это язык статьи 182 ГК РФ, а квалификация построения деятельности кабинета как недобросовестного поведения профессионала прямо отсылает к разъяснениям о свободе договора и её пределах (постановление Пленума ВАС РФ от 14 марта 2014 г. № 16). Однако центральным элементом рассуждения является указание на то, что речь идёт о «правоотношении, предполагающем фидуциарность по своей правовой природе». Именно фидуциарность способна превращать видимость в обязательство: там, где отношение построено на доверии, обстановка и поведение, вызывающие разумное доверие, связывают не менее, чем подпись под соглашением. Совет усмотрел в действиях адвоката создание условий, позволяющих вводить обращающихся за юридической помощью лиц в заблуждение, квалифицировал их как подрыв доверия к адвокатскому сообществу и институту адвокатуры (п. 2 ст. 5 КПЭА). Формальное отсутствие письменного соглашения между доверителем и самим адвокатом не исключило ответственности именно потому, что созданная адвокатом обстановка порождала обоснованное доверие обратившегося лица, – а такое доверие и составляет предмет защиты названной нормы.

Адвокат в телефонном разговоре со следователем попросил перенести следственные действия в связи с его занятостью в суде. Впоследствии адвокат еще несколько раз договаривался со следователем о переносе следственных действий. В этот период времени подозреваемый скрылся и был объявлен в розыск. Несмотря на заявление адвоката об отсутствии у него соглашения с подозреваемым и ордера на его защиту, Совет АПМО указал на недопустимость введения в заблуждение своими действиями, дающими основания разумно полагаться на то, что адвокат уполномочен действовать в интересах своего доверителя. (дисциплинарное производство № 43-04/21, Решение № 15/25-04 от 25 августа 2021 г.)

Адвокат К. вступил в общение с органом предварительного следствия в качестве защитника подозреваемого, не предъявив ордера, а затем, согласовав со следователем дату явки для проведения допроса, заявил об отсутствии у него связи с подозреваемым и отсутствии заключённого соглашения.

Квалификационная комиссия пришла к заключению об отсутствии в действиях адвоката нарушений, исходя из формальной логики уголовно-процессуального закона: адвокат вступает в уголовное дело по предъявлении удостоверения и ордера (ч. 4 ст. 49 УПК РФ), «уголовно-процессуальное законодательство чётко указывает, с какого момента адвокат считается вступившим в дело», а «до этого момента никакие договорённости по телефону не имеют правового значения». Совет, однако, с первым с этим не согласился и направил дисциплинарное дело в комиссию для нового разбирательства, указав, что из материалов дела и объяснений самого адвоката явствует: адвокат оказывал подозреваемому юридическую помощь в виде консультирования, впоследствии фактически вступил в уголовное дело, без заключения соглашения и без оформления ордера, согласовав со следователем перенос следственного действия, а затем сослался на отсутствие у него полномочий защитника. «Указанные действия, – подчеркнул Совет, – не могут рассматриваться ни как надлежащее участие адвоката в уголовном судопроизводстве, ни как соблюдение требований специального законодательства об адвокатской деятельности и адвокатуре». Существо этой позиции очевидно: адвокат, который ведёт со следователем переговоры как лицо, уполномоченное доверителем, а затем отрицает наличие поручения, вводит следователя в заблуждение относительно самого основания своего участия в деле, – и профессиональное сообщество, претендующее на то, чтобы на слово адвоката можно было полагаться, не может признавать такое поведение допустимым.

Итоговым решением дисциплинарное производство было прекращено, однако основанием прекращения послужила не допустимость подобного поведения, а недоказанность фактической основы обвинения. Совет согласился с заключением комиссии, «посчитавшей недостаточно доказанными доводы, послужившие основанием для возбуждения дисциплинарного производства». При этом Совет счёл необходимым подчеркнуть, что «любое общение с органами дознания или предварительного следствия по инициативе адвоката в его профессиональном качестве должно осуществляться исключительно на основании надлежаще оформленного соглашения в соответствии со ст. 25 ФЗ „Об адвокатской деятельности и адвокатуре в РФ“». Правовая позиция, таким образом, сохранена в полном объёме: создание адвокатом видимости наличия полномочий с последующим отречением от неё не может быть признано допустимым, и лишь недостаточная доказанность вменённых обстоятельств исключила ответственность в конкретном деле.

Таким образом, с учетом конкретных обстоятельств дела, существенным может быть признано то, породил ли адвокат своим поведением разумное доверие к принятию им соответствующих обязательств – доверие ли обратившегося за помощью лица к принятию адвокатом поручения (решения № 10/25-12 и № 14/25-15), доверие ли должностного лица к заявленному адвокатом полномочию (производство № 43-04/21). Породив такое доверие, адвокат не вправе опровергать созданную им самим видимость ссылкой на изъян формы: связанность словом и поведением оказывается в дисциплинарной практике может быть признана существенным обстоятельством.

Правовая позиция, согласно которой сообщество не может признавать допустимым отречение адвоката от собственного слова, имеет в отечественной адвокатской традиции выразительную историческую параллель. Ф. Н. Плевако, по хрестоматийному преданию, защищал крестьян, взбунтовавшихся против помещика, который некогда, не оформив передачу надлежащим образом, отдал им часть своей земли, а спустя годы истребовал её обратно. Почти не участвовавший в разбирательстве защитник в заключительном слове неожиданно потребовал наказать подсудимых строже, чем просило обвинение, – «чтобы впредь не верили слову русского дворянина». Ирония, обратившая требование строгости в оправдание, покоится на том же основании, что и рассмотренные дисциплинарные решения: слово и поведение иногда связывают вернее бумаги, и тот, кто отрекается от порождённого им доверия, ссылаясь на неоформленность собственного обещания, посягает не только на интерес доверившегося, но и на доверие к своему сословию в целом. Сословие, заявляющее притязания на то, чтобы его слову верили, вынуждено прежде всего само признавать недопустимым поведение своих членов, это слово обесценивающее. Именно эту мысль выразил Совет в производстве № 43-04/21: строгая оценка действий адвоката, создавшего видимость полномочий и затем от неё отрекшегося, есть не проявление презумпции недобросовестности, а условие того, чтобы на слово адвоката – в переговорах со следователем, в суде, в отношениях с доверителем – можно было полагаться.

Было бы неточно рассматривать эстоппель как правило, действующее исключительно против адвоката. Связанность собственным поведением по природе своей взаимна, и дисциплинарные органы учитывают в числе значимых обстоятельств также действия самого доверителя, из которых можно обоснованно заключить о принятии им условий соглашения. Характерным является случай, когда адвокат направил доверителю проект соглашения, доверитель подписанный экземпляр не возвратил, однако произвёл оплату, не возражал против оказания ему помощи адвокатом и подписывал акты оказанной юридической помощи. Отрицать при таком поведении факт заключения соглашения – значит идти против собственных предшествующих действий: оплата и принятие исполнения представляют собой конклюдентные действия, имеющие силу акцепта (п. 3 ст. 438 ГК РФ), а сторона, принявшая исполнение либо иным образом подтвердившая действие договора, не вправе требовать признания его незаключённым, если это противоречит принципу добросовестности (п. 3 ст. 432 ГК РФ). Доверитель, оплативший юридическую помощь, принимавший её без возражений и подписывавший акты, своим поведением подтвердил заключение соглашения, и его последующее отрицание договорной связи не подлежит правовой защите. Эта оговорка не ослабляет основного тезиса, а завершает его, показывая, что перед принципом добросовестности равны обе стороны фидуциарного отношения и что защита разумного доверия действует в обоих направлениях.

Если попытаться свести рассмотренную практику к одному основанию, то им окажется не техника гражданско-правового эстоппеля и даже не буква Кодекса профессиональной этики адвоката, а то, что стоит за ними обоими, – авторитет адвокатуры и доверие к адвокату. Единственным основанием профессионального влияния адвоката является авторитет. Под ним понимается род власти (нем. Autoritat, от лат. Auctoritas – власть, влияние), в широком смысле – общепризнанное неформальное влияние какого-либо лица или организации в различных сферах общественной жизни, основанное на знаниях, нравственных достоинствах, опыте. Авторитет выражается в способности лица или группы лиц (носители авторитета) направить, не прибегая к принуждению, поступки или мысли другого человека (или людей). Этимология слова восходит к латинскому выражению, дословно значащему: «он сказал».

Всякий раз, когда адвокат прикрывает несовершенством оформления обман порождённого им ожидания, он посягает именно на это основание. Именно поэтому дисциплинарные органы столь последовательно отказываются придавать формальным недочётам оправдательное значение: они защищают не только интерес конкретного доверителя в конкретном деле, но и доверие к адвокатуре и ее авторитет как условия существования профессии. Таким образом, правило, с которого начато настоящее изложение, представляет собой не частный приём казуистики, а способ сохранения главного профессионального достояния: тот, кто своим поведением дал другому основания положиться на себя, обязан порождённое доверие оправдать, ибо доверие является не следствием профессионального авторитета адвоката, а его источником.